Ратификация договора 1819 года сильно затянулась. В задержке были виновны обе стороны. Когда в марте 1820 года президент Монро поставил вопрос о передаче Флориды во владение Соединенных Штатов, что фактически означало насильственное, вплоть до новой оккупации, осуществление условий договора, председатель комиссии по иностранным делам палаты представителей выразил мнение о том, что акт такого характера не пройдет в Конгрессе и что представители Севера «вообще не проголосуют за овладение Флоридой»¹.

Объяснения такому неожиданному высказыванию дал в своем дневнике Джон Куинси Адамс: в стране «находятся люди, которые подстрекают население западной части нашей страны выступить против договора как недостаточно состоятельного с точки зрения сделанных нами приобретений. Миссурийский вопрос также сыграл на руку недовольству, которое имеется в отношении договора во всех районах нашей страны: на Севере и Востоке — потому что там вообще были против присоединения Флориды, видя в ней еще один рабовладельческий штат, а на Юге и Западе — поскольку они хотели захватить всю территорию к Рио-Гранде-дель-Норте для увеличения числа рабовладельческих штатов. Я же считаю, что стремление увеличить территорию Союза, тесно связанное с вопросом о рабстве, является величайшей опасностью для Соединенных Штатов»².

Испанская сторона в качестве предлога для затягивания ратификации договора выдвинула вопрос о трех земельных пожалованиях короля в Восточной Флориде, сделанных незадолго до подписания договора. Отказ Испании ратифицировать договор 1819 г. вызвал большое возбуждение в Соединенных Штатах. Так, Дж. К. Адамс обвинял Англию в давлении на Испанию с целью помешать ратификации. Об интригах английской дипломатии неоднократно доносил летом 1819 года и русский посланник в Мадриде Дмитрий Татищев. В частности, именно как результат этих интриг Татищев рассматривал земельные пожалования испанского короля во Флориде.

В то время, однако, английское правительство не желало излишне обострять отношения с Соединенными Штатами, особенно по вопросу, который уже по существу был решен. В беседе с американским посланником в Лондоне Ричардом Рашем британский министр иностранных дел лорд Каслри откровенно заявил, что для Англии, конечно, было бы лучше, если бы Флорида осталась у Испании. Однако раз договор заключен, то Англия предпочитает его ратификацию возможности серьезного нарушения мирных отношений между Соединенными Штатами и Испанией. Английское правительство опасалось, что в последнем случае незамедлительно произойдет признание Соединенными Штатами новых государств Испанской Америки, а также дальнейшее расширение границ США на западе.

В связи с задержкой ратификации договора с Испанией американское правительство с конца 1819 года изучало вопрос о возможности насильственного осуществления его условий, и в частности о новой оккупации Восточной Флориды. Дж. К. Адамс запросил у военного министра Джона Кэлхуна сведения относительно численности испанских войск во Флориде и на Кубе. Сведения эти, однако, оказались весьма неопределенными. 7 декабря 1819 года в ежегодном послании конгрессу о положении в стране президент Монро предложил решить вопрос, не будет ли для США целесообразно осуществить условия договора в одностороннем порядке, действуя так, как если бы он был ратифицирован Испанией. В начале 1820 года генерал Эндрю Джексон, по своему обыкновению считавший необходимыми энергичные в быстрые меры, представил Кэлхуну развернутый план военных операций по новому захвату Восточной Флориды.

Стремясь предотвратить разрыв между Испанией и США, российское правительство уполномочило посланника в Вашингтоне Петра Полетику оказать в Вашингтоне всемерное содействие делу мира и согласия. Министр иностранных дел Карл Нессельроде в официальной депеше русскому посланнику в США 27 ноября (9 декабря) 1819 года отмечал, что правительство США слишком просвещенно, чтобы предпринимать поспешные шаги, а его права представляются достаточно серьезными, чтобы осложнять их насильственным образом действий. Нессельроде в то же время рекомендовал Полетике убедить Соединенные Штаты в необходимости проявить умеренность и представить Мадриду доказательство терпения. Это мнение в полной мере разделялось и правительством Франции.

По настоянию поверенного в делах императора России в Мадриде Марка Булгари испанское правительство дало заверение в том, что назначенный недавно в Соединенные Штаты посланник приступит к своей миссии без задержки и с полномочием урегулировать все расхождения путем, который был бы удовлетворителен для обеих сторон.

Учитывая сложившуюся обстановку, государственный секретарь Адамс предложил представить соответствующие документы и факты Конгрессу вместе с рекомендацией отложить какие-либо действия в отношении Флориды вплоть до следующей сессии. Это явилось бы, по мнению Адамса, примером умеренности и великодушия к Испании, уважения к пожеланиям и советам России и Франции, а также разумной политикой в том, что касается внутренних дел Соединенных Штатов.

27 марта 1820 года Конгрессу был направлен текст президентского послания вместе с соответствующей документацией. Президент рекомендовал Конгрессу отложить решение по вопросам, касающимся отношений с Испанией, до следующей сессии. Когда известие о послании президента Монро от 27 марта 1820 года пришло в С.-Петербург, Нессельроде не замедлил выразить американскому посланнику в России Джорджу Кэмпбеллу удовлетворение русского правительства по поводу отсрочки Соединенными Штатами осуществления мер по овладению территорией Флориды. Со своей стороны Кэмпбелл отметил, что дружественная позиция императора принята во внимание и сыграла свою роль в определении курса, рекомендованного президентом.

Новому испанскому посланнику в Соединенных Штатах Франсиско Вивесу, прибывшему в Вашингтон в апреле 1820 года, было трудно рассчитывать на то, что Соединенные Штаты свяжут себя обещанием не признавать независимость восставших испанских колоний в Америке. Правда, Адамс все же намекнул генералу Вивесу, что США не будут торопиться с признанием южноамериканцев. В конце концов, Испании пришлось удовлетвориться этим весьма неопределенным заявлением и ратифицировать договор осенью 1820 года. Обмен ратификационными грамотами произошел 22 февраля 1821 года – ровно через два года после подписания договора.